Париж спал, укрытый апрельским туманом, когда двенадцатилетняя Софи обнаружила, что заперта на Эйфелевой башне.
Последний лифт ушёл семнадцать минут назад. Охранник с фонариком проверил второй этаж, крикнул “Fermé!” и исчез. Софи пряталась за железной колонной – она должна была найти браслет бабушки, обронённый во время дневной экскурсии. Браслет с последней фотографией дедушки.
Башня стонала на ветру. Не качалась – это Софи знала из путеводителя – а именно стонала, будто 7300 тонн железа вздыхали во сне. В лунном свете кружевные переплетения металла отбрасывали тени, похожие на паутину великанского паука. 
Вдруг все 20 тысяч лампочек золотой иллюминации вспыхнули разом – не по расписанию! – и тут же погасли. В наступившей темноте что-то зазвенело, как тысяча колокольчиков.
“Кто… кто осмелился остаться после полуночи?”
Голос был тонкий, металлический, как вибрация камертона. Из железных узоров проступила фигура – девушка, сотканная из тончайшей стальной проволоки, с крыльями из тех самых декоративных арок, которые Гюстав Эйфель добавил “для красоты”. Её платье мерцало, будто соткано из миллиона заклёпок.
“Феррум,” представилась она, и при каждом слове от неё осыпались искры ржавчины. “Хранительница всех историй любви этой башни. И я… я умираю.”
Софи попятилась, но железная решётка за спиной напомнила – бежать некуда, 58 метров до земли.
“Не бойся, дитя. Боятся должны другие. Если я исчезну до рассвета, все 2,5 миллиона заклёпок забудут, как держаться вместе. Башня, которую каждые семь лет красят шестьюдесятью тоннами краски, которая пережила две мировые войны, которая…” Феррум закашлялась железной пылью, “рассыплется.”
“Но почему вы умираете?”
“Ржавчина Времени. Она поселилась в сердце башни – там, где Эйфель поставил первую заклёпку 28 января 1887 года. Эта заклёпка – моя душа. Если её съест ржавчина…” фея стала прозрачнее, сквозь неё просвечивали огни ночного Парижа.
“Я помогу!” выпалила Софи, сама удивляясь своей смелости.
Феррум печально улыбнулась: “Ты знаешь, что Эйфель построил меня за 2 года, 2 месяца и 5 дней? Что 300 рабочих-акробатов собирали меня из 18.038 деталей? Знаешь, но чувствуешь ли ты железо?”
Софи вспомнила браслет бабушки – тоже железный, с медальоном. Бабушка говорила, что дедушка выковал его сам, после войны, из осколка снаряда. “Железо помнит,” говорила она.
“Я чувствую,” твёрдо сказала Софи.
Феррум протянула ей руку – холодную, жёсткую, но странно живую. “Тогда летим. У нас есть время до рассвета, чтобы подняться на 276 метров к антенне, найти тайную комнату Эйфеля и сразиться с Ржавчиной. Но помни – один неверный шаг, и ты упадёшь с высоты, с которой даже птицы боятся летать.”
Они взмыли вверх по внутренней шахте лифта. Ветер выл сквозь железные рёбра башни, которая качалась – да, качалась! – на целых 15 сантиметров.
“Это нормально!” крикнула Феррум. “Эйфель рассчитал – башня может отклоняться на 70 сантиметров при урагане!”
На втором уровне их встретила Ржавчина Времени.
Она была прекрасна и ужасна – женщина из бурого металла, с волосами как струи кислотного дождя. Её платье состояло из миллионов чешуек облупившейся краски всех цветов – башню ведь красили в разные оттенки: красно-коричневый, жёлто-охряный, каштановый, бронзовый…
“Феррум! Старая дура! Эту башню хотели снести в 1909 году! Только радиоантенна спасла твою драгоценную громадину! А что спасёт её теперь?”
“Любовь,” прошептала Феррум. “Любовь миллионов людей, которые…”
“Любовь?” расхохоталась Ржавчина. “Где же она была, когда Гитлер топтал твои ступени в 1940-м? Когда французы хотели сдать тебя на металлолом?”
Она выпустила рой ржавых ос, целясь в ослабевшую Феррум. Но Софи вспомнила факт из учебника: “Стойте! Башня весит 10.100 тонн, но давление на фундамент – как от человека, сидящего на стуле!”
Ржавчина обернулась: “Что?”
“Эйфель был гений! Башня такая лёгкая для своего размера, что если построить её модель высотой 30 см, она будет весить всего 7 граммов!”
Пока Ржавчина отвлеклась, Феррум прошептала: “Беги наверх! 1665 ступеней! Найди комнату Эйфеля на самом верху!”
Софи бежала. Её ноги гудели, лёгкие горели. 400-я ступенька. 700-я. На тысячной она упала, но встала – браслет бабушки жёг карман, напоминая о железной воле.
Наконец – крошечная дверь с надписью “Bureau de Gustave Eiffel”. Внутри – восковая фигура Эйфеля, его дочь Клер, и Томас Эдисон. Но Софи искала не их.
Под столом, прикрытая картой Парижа 1889 года, была железная шкатулка. Внутри – заклёпка. Первая. Она светилась мягким золотым светом и была тёплой, как живая.
“НЕТ!” Ржавчина ворвалась в комнату. “Она моя!”
“Знаешь, почему башню не снесли?” Софи сжимала заклёпку. “Не из-за радио. А потому что люди её полюбили. 250 миллионов человек поднимались сюда. Каждый оставил частичку сердца.”
Заклёпка запульсировала. И вдруг Софи услышала их – все голоса. Предложения руки и сердца на пяти языках. Детский смех. Восхищённые вздохи. Клятвы вернуться.
“Железо помнит,” прошептала Софи и прижала заклёпку к браслету бабушки.
Вспышка света. Ржавчина взвыла и рассыпалась хлопьями старой краски, которые ветер унёс к Сене.
Феррум материализовалась рядом, уже не прозрачная, а сияющая, как новая сталь. “Ты спасла не просто башню. Ты спасла память о любви.”
Когда первые лучи солнца позолотили Париж, Софи стояла на смотровой площадке. В руке – браслет бабушки, найденный Феррум между балками. А в сердце – тайна, которую она никому не расскажет.
Внизу просыпался город. Через час откроются кассы. Поднимутся первые из 7 миллионов годовых посетителей.
И только Софи будет знать, что где-то в кружеве металла живёт железная фея, хранящая их истории любви.
Каждую. Единственную. Вечную.