Лейла не планировала задерживаться в Петре после заката, но серебряная монета прадеда – набатейская драхма, которую он нашёл здесь в 1950-х – выпала из медальона и укатилась в расщелину у Сокровищницы.
Ущелье Сик погрузилось во тьму. Километровый коридор между скалами шириной от 3 до 12 метров вёл к Эль-Хазне – знаменитому фасаду, вырезанному в розовом песчанике. 40 метров в высоту, коринфские колонны, урна на вершине – бедуины веками стреляли в неё, веря, что там спрятано золото фараона.
Лейла ползала у основания, шаря руками между камнями. Монета должна быть здесь! Это единственная память о прадеде-археологе. 
Вдруг розовый песчаник засветился изнутри – не отражённым светом луны, а собственным, тёплым сиянием, как закат в камне.
Из скалы шагнула девушка. Её тело было вырезано из того же розового камня, волосы – струи песка, глаза – два кусочка сердолика. На шее – ожерелье из призрачных верблюжьих колокольчиков.
“Я – Захра, Каменная Роза Петры,” произнесла она голосом, похожим на шёпот ветра в каньоне. “Две тысячи лет я охраняю тайны набатеев. И сегодня…” песок осыпался с её плеч, “моя стража закончится.”
“Почему?”
“Жажда Пустыни – древний джинн, которого набатеи заперли в цистернах. Он вырывается! Если до рассвета он выпьет всю воду из системы – 200 цистерн и километры керамических труб – Петра рассыплется. Весь город, вырезанный в скалах!”
“Но как? Это же камень!”
Захра грустно улыбнулась: “Петра жива водой. Набатеи были гениями ирригации – построили город в пустыне, где дождь идёт 15 дней в году! Они собирали каждую каплю. Без воды песчаник высохнет и превратится в пыль.”
“Как остановить джинна?”
“В Монастыре Ад-Дейр, на вершине горы – 800 ступеней вверх! – хранится Чаша Дождя. Набатейский король Арета IV создал её, чтобы управлять водой. Но путь охраняют Стражи Шёлкового Пути – призраки караванов, которые не дошли до оазиса.”
Из темноты Сика донёсся звук – будто тысяча пересохших глоток глотает воздух.
“Он уже начал! Бежим!”
Они помчались через город. Мимо Римского театра на 8500 зрителей, вырезанного прямо в скале. Мимо Каср аль-Бинт – единственного отдельно стоящего здания. Мимо Королевских гробниц с фасадами цвета пламени.
У начала лестницы к Монастырю их встретили Стражи – призрачные верблюды и погонщики, их тела сотканы из миражей.
“Пароль!” прохрипел главный караванщик. “Назови товары Шёлкового Пути!”
Лейла вспомнила уроки истории: “Шёлк из Китая! Специи из Индии! Ладан из Йемена! Мирра из Сомали!”
“Мало! Что везли ИЗ Петры?”
Лейла растерялась, но монета прадеда в кармане вдруг нагрелась. Битум! “Битум из Мёртвого моря! Набатеи контролировали его торговлю!”
Стражи расступились, растаяв как мираж в полдень.
800 ступеней. Ноги Лейлы горели, лёгкие разрывались. На 400-й она упала, но Захра подняла её песчаным вихрем.
“Смотри!” указала Каменная Роза.
Внизу город умирал. Знаменитая система водоснабжения – гордость набатейских инженеров – светилась зловещим красным. Джинн высасывал воду из каждой цистерны, каждой трубы.
Наконец – Ад-Дейр, Монастырь. 45 метров шириной, 50 в высоту – больше, чем Сокровищница! На вершине – урна, а в ней…
Чаша из чёрного базальта с серебряными набатейскими письменами. Но она была разбита на три части!
“Нет!” Захра упала на колени.
Из-за колонн вышел Джинн Жажды – существо из раскалённого песка и пара, с глазами как два высохших колодца.
“Захра! Две тысячи лет я ждал! Вода была моей стихией, пока набатеи не заперли меня! Теперь я выпью всё!”
“У Петры есть право на воду!” крикнула Лейла. “Набатеи заслужили её!”
“Как?”
И тут Лейла поняла. Она вытащила монету прадеда: “Этой монетой платили за воду! Набатеи не силой взяли воду пустыни – они торговали, договаривались, строили! Они ЗАРАБОТАЛИ воду!”
Монета засветилась. На ней был не профиль короля, а изображение верблюда у источника.
“И ещё,” продолжила Лейла, собирая осколки чаши, “набатеи делились водой! Каждый караван получал свою долю! Петра была перекрёстком мира – здесь встречались Восток и Запад, Север и Юг!”
Три осколка в её руках начали притягиваться друг к другу.
“Они построили храмы всем богам – Душаре, Аль-Уззе, Исиде, даже Тихе! Петра принимала всех!”
Чаша срослась! И в тот же момент небо разверзлось. Дождь – невозможный дождь в пустыне! – хлынул на город.
Джинн взвыл: “Нет! Не дождь! Моя сила!”
Он начал растворяться, размываемый водой, которую так жаждал контролировать.
“Вода не для владения,” сказала Захра, её каменное тело блестело от дождя. “Вода для жизни. Набатеи это знали.”
Джинн исчез, втянутый обратно в цистерны, но теперь – как их хранитель, не пленник.
Захра обернулась к Лейле, уже не песчаная, а словно из полированного розового мрамора: “Ты спасла не просто город. Ты напомнила пустыне древний договор – вода за гостеприимство, торговля вместо войны.”
“А монета?”
“Оставь себе. В ней теперь частица Петры. Когда-нибудь твой потомок тоже услышит зов камня.”
Рассвет окрасил скалы всеми оттенками розового – от нежного румянца до глубокого пурпура. Именно за это Петру называют Розовым городом.
Когда бедуинские гиды нашли Лейлу (спящую у Сокровищницы), земля вокруг была влажной, хотя дождя не было уже месяц.
“Бывает,” пожал плечами старый бедуин. “Петра хранит свои тайны.”
Город стоял как всегда – 800 памятников, вырезанных в скалах. Сокровищница, Монастырь, гробницы, храмы – все на месте.
Но Лейла знала правду.
В розовом песчанике живёт Каменная Роза. В цистернах дремлет укрощённый Джинн. И пока помнят мудрость набатеев – делиться водой в пустыне – Петра будет стоять.
Розовый город на перекрёстке миров.
Где камень помнит караваны, а вода дороже золота.