Шкатулку Маша нашла на самом дне бабушкиного сундука — под стопкой пожелтевших писем и дедушкиным компасом с треснувшим стеклом.
— Смотри, — она подняла находку к пыльному чердачному окну. — Странные какие значки.
Саша оторвался от книги про Древний Рим (он читал про легионы и делал пометки на полях — привычка отличника). 
— Дай гляну. — Он взял шкатулку, повертел в руках. — Похоже на цифры. Но не римские. Римские я бы узнал.
— Может, арабские?
— Арабские по-другому выглядят. Эти какие-то… более круглые. Древние.
Маша провела пальцем по резьбе. Дерево было тёплым — странно тёплым для чердака, где изо всех щелей тянуло ноябрьским холодом.
— Саш, потрогай. Она как будто… живая.
— Ерунда. Дерево впитало тепло от твоих рук.
— Я её только что достала!
Саша потрогал. Нахмурился. Потрогал ещё раз.
— Странно…
Он попытался открыть крышку — но та не поддавалась. Ни замочной скважины, ни щели, ни кнопки.
— Тут вообще нет замка. Как она открывается?
Маша забрала шкатулку обратно. Покрутила. Понюхала — пахло чем-то пряным, сладковатым, незнакомым.
— А если вот эти значки — это код? Смотри, их девять. И вот этот кружок отдельно, в центре…
Она надавила на кружок.
Щёлк.
Крышка дрогнула. Изнутри вырвался свет — не яркий, а какой-то густой, золотистый, как мёд на солнце. И запах усилился: корица, перец, что-то цветочное…
— Маша, брось её! — Саша схватил сестру за руку.
Но было поздно. Свет хлынул из шкатулки, затопил чердак, и пол под ногами провалился — нет, не провалился, а растаял, как сахар в кипятке…
Жара ударила первой.
Саша разлепил глаза и тут же зажмурился: солнце било в лицо, безжалостное, белое, злое. Он лежал на чём-то твёрдом и горячем. Камни. Раскалённые камни.
— Маша?!
— Здесь… — Голос сестры — слабый, испуганный. — Саша, где мы?
Он сел, огляделся — и сердце ухнуло вниз.
Они сидели в тени какой-то повозки, на узкой улочке, зажатой между глинобитными стенами. Мимо шли люди — смуглые, черноволосые, в ярких тканях, обёрнутых вокруг тела. Кто-то нёс корзины с фруктами, кто-то гнал тощих коз, кто-то громко торговался у прилавка с медными горшками.
А над крышами, далеко впереди, белели башни дворца — такого Саша не видел ни в одной книжке. Резные, многоярусные, с куполами, похожими на луковицы.
— Это Индия, — прошептала Маша. — Саша, это древняя Индия!
— Не может быть. Путешествий во времени не существует.
— А это что тогда?!
Саша не успел ответить.
— Эй! — раздался мальчишеский голос — резкий, испуганный. — Вы! Чужаки! Не двигайтесь!
Из-за повозки выскочил мальчишка — тощий, смуглый, чуть старше их. Босой, в грязной рубахе, с всклокоченными волосами. В руке он сжимал свёрнутый лист — желтоватый, плотный.
— Вы с ними? — Он смотрел затравленно, как загнанный зверёк. — Со стражниками? С этим персом?
— Мы ни с кем! — Маша подняла руки. — Мы вообще не знаем, как сюда попали!
Мальчишка прищурился. Скользнул взглядом по их одежде — джинсам, кроссовкам, толстовкам.
— Вы не отсюда. Совсем не отсюда. — Он помолчал. — Ладно. Неважно. Мне нужно…
— Вон он!!! — Рёв прокатился по улице. — Держи вора!!!
Мальчишка дёрнулся, как от удара.
— Бежим! — Он схватил Машу за руку. — Если хотите жить — бежим!
Саша увидел их: трое стражников в красных тюрбанах, с кривыми саблями на поясах. А за ними — высокий человек в чёрном, с бородой, заплетённой в косички. Он не кричал. Он просто шёл — быстро, уверенно, как охотник, который знает: добыча никуда не денется.
Они рванули.
Переулок, поворот, ещё переулок. Мальчишка бежал первым, петляя между прохожими. Маша — за ним. Саша — последним, и он слышал за спиной топот, крики, звон металла о металл, когда стражник задел саблей чей-то котёл.
— Сюда! — Мальчишка свернул направо — и замер.
Тупик.
Глухая стена в три человеческих роста. Глинобитная, старая, без единой трещины.
— Нет-нет-нет… — Мальчишка заметался, как муха в банке.
Саша огляделся. Слева — стена. Справа — стена. Впереди — стена. Сзади — топот, всё ближе.
— Там! — Маша указала вверх.
К стене примыкали строительные леса — грубые деревянные балки, верёвки, какой-то ворот с грузом. Рабочие, видно, ушли на обед.
— Залезть не успеем, — сказал Саша. — Они уже…
Топот. Совсем близко.
— Не залезть. — Мальчишка вдруг схватил Сашу за плечо. — Смотри! Видишь ворот? Это подъёмник для камней. Если перерезать верёвку — груз упадёт, а платформа…
— Взлетит вверх! — Саша понял. — Как качели!
— Но верёвка толстая, — мальчишка лихорадочно шарил глазами. — Чем резать?
— Огонь! — Маша схватила с земли глиняную плошку — рабочие оставили тлеющие угли, чтобы разогревать смолу. — Пережжём!
— Не успеем. Она толщиной в три пальца, а там… — Мальчишка прищурился, бормоча: — Груз — камни, десять штук, каждый примерно… семь-восемь… нет, это слишком тяжело, платформа не поднимет троих…
— Говори понятнее! — рявкнул Саша.
— Четыре камня! — выпалил мальчишка. — Скиньте четыре камня с груза! Тогда противовес будет правильный — платформа поднимет нас до середины стены, там есть выступ!
Саша не стал спрашивать, откуда тот знает. Он бросился к грузу — каменной корзине на верёвке — и начал выталкивать булыжники. Раз. Два. Три…
— Держи вора!!!
Стражники ворвались в тупик.
— Четыре! — Саша столкнул последний камень и прыгнул на деревянную платформу. Маша и мальчишка уже были там.
Маша сунула тлеющие угли под верёвку. Волокна зашипели, задымились…
Первый стражник был в пяти шагах.
Верёвка лопнула.
Платформа рванула вверх так резко, что Саша упал на колени. В ушах засвистел ветер. Внизу заорали стражники, кто-то попытался схватить их за ноги — и промахнулся на волосок.
Платформа замерла у каменного выступа — точно как мальчишка рассчитал.
— Прыгаем! — крикнул он.
Они перемахнули на выступ, оттуда — на крышу соседнего дома. Черепица загрохотала под ногами. Кто-то внизу выл от злости.
— Сюда, быстрее!
Они бежали по крышам — с одной на другую, где прыжком, где по шаткой доске. Мальчишка знал путь. Саша ни о чём не думал — только «не упасть, не упасть, не упасть».
Наконец они спрыгнули в узкий проулок и забились в какую-то щель между домами. Темно. Тесно. Пахнет мочой и гнилыми овощами.
Топот по крышам — мимо.
Голоса — мимо.
Тишина.
— Как… — Саша никак не мог отдышаться. — Как ты узнал? Про камни?
Мальчишка прислонился к стене. Руки у него тряслись.
— Меня зовут Ашок. Я учусь в храмовой школе. Учитель заставляет нас считать всё — вес камней, длину верёвок, углы падения воды. Говорит: «Числа — это глаза разума. Кто видит числа — видит мир».
— И ты правда… в уме посчитал противовес? — Маша смотрела на него с уважением.
Ашок слабо улыбнулся.
— Нашими цифрами — легко. Попробуй-ка сделать это римскими палочками.
— А что ты украл? — спросил Саша. — За что они гонятся?
Улыбка погасла.
— Вот это. — Ашок показал свиток. — Записи моего учителя. Тридцать лет работы. Способы вычислений, которых больше нигде нет. — Он помолчал. — Я не крал. Я спас. Вчера ночью подслушал, как Фархад — это перс, вы его видели — договаривался с казначеем храма. Они хотят продать записи на запад. За золото. Я… я хотел предупредить учителя, но Фархад увидел меня, и пришлось бежать. И хватать свиток.
— А почему просто не пойти к учителю?
— Потому что школа на другом конце города. А Фархад перекрыл все ворота. У него везде люди.
— Тогда как…
— Тихо! — Ашок вскинул руку.
Шаги. Медленные. Уверенные.
Тень закрыла вход в их щель.
— Вот вы где, крысята.
Голос был мягким, почти ласковым. Фархад.
Он стоял в проёме — высокий, широкоплечий, с ухоженной бородой и глазами цвета старой бронзы. Холодными, как у ящерицы.
— Отдай свиток, мальчик. — Он не кричал, не угрожал. — Отдай, и я отпущу тебя. И твоих… друзей.
Ашок прижал свиток к груди.
— Это не твоё.
— Не моё? — Фархад усмехнулся. — Ничто никому не принадлежит, глупый ребёнок. Знания принадлежат тому, кто может их использовать. Твой учитель — старый дурак. Он сидит на сокровище и ничего с ним не делает. А я… я знаю людей, которые заплатят за эти цифры больше, чем стоит весь ваш храм. Цари, полководцы, торговцы. Кто считает быстрее — тот правит миром.
— Тогда почему ты сам не учишься? — тихо спросила Маша.
Фархад перевёл на неё взгляд. От этого взгляда хотелось вжаться в стену.
— Мне не нужны числа, девочка. Мне нужна власть. А власть — это когда другие считают для тебя. — Он шагнул вперёд. — Последний раз. Свиток.
Ашок отступил — и наткнулся спиной на что-то твёрдое. Решётка. Старая, ржавая, но…
Не запертая.
Он толкнул её — и провалился в темноту. Маша и Саша — следом.
— Стоять!!! — взревел Фархад.
Они скатились по каменным ступеням — десять, двадцать, — и оказались в туннеле. Пахло сыростью и чем-то тухлым.
— Каналы! — выдохнул Ашок. — Мы в каналах!
Сверху загрохотало — Фархад лез за ними.
— Бежим!
Темнота. Плеск воды под ногами. Повороты — один, другой, третий. Ашок считал вслух, задыхаясь:
— Два-лево-три-право-пять-лево…
— Ты куда нас ведёшь?! — крикнул Саша.
— К выходу! Если помню правильно!
— А если не помнишь?!
Ашок не ответил.
Они бежали. За спиной — звуки погони: топот, тяжёлое дыхание, проклятия на чужом языке. Фархад не отставал.
— Туда! — Ашок свернул в боковой проход.
И замер.
Перед ними была стена. Глухая стена с вырезанными на ней значками — цифрами, числами, какими-то формулами.
— Нет… — прошептал Ашок. — Я ошибся. Я где-то ошибся…
Топот за спиной — ближе. Ближе.
— Тупик, — сказал Саша мёртвым голосом. — Мы в ловушке.
— Нет! — Маша водила ладонью по стене. — Тут сквозняк! Чувствуете? Откуда-то дует!
Она была права. Холодный воздух сочился откуда-то из-за стены.
— Это храм чисел! — Ашок вдруг понял. — Учитель рассказывал! Древнее святилище. Вход открывается, если…
— Если что?!
— Если решить задачу!
Он показал на стену. Среди резьбы была выемка — девять углублений по кругу, а в центре — десятое, пустое. Рядом — надпись.
— Что там написано? — спросил Саша.
— «Я меньше одного, но без меня не будет ста. Что я?»
— Ноль! — выпалила Маша. — Ноль меньше одного, но без него не напишешь сто!
Ашок вдавил пальцем центральную выемку.
Стена дрогнула. Часть её провернулась, открывая проход.
— Внутрь!!!
Они влетели в проём. Стена за ними сомкнулась — глухо, каменно, окончательно.
С той стороны раздался удар. Ещё один. Потом — крик ярости. И тишина.
Дети стояли в огромном зале, окружённые колоннами, уходящими вверх, в непроглядную черноту. Воздух был холодным и неподвижным — как в склепе.
— Где мы? — прошептала Маша.
Её голос разнёсся эхом — и затих не сразу. Словно зал прислушивался.
Ашок достал из-за пазухи огниво, высек искру. Затеплился крошечный огонёк.
— Храм чисел, — сказал он. — Легенда говорит, что здесь жили первые мудрецы. Те, кто придумал наши цифры. А охраняет храм…
Он не договорил.
Потому что из темноты между колоннами выплыли два глаза.
Огромные. Жёлтые. С вертикальными зрачками, как у кошки — только в тысячу раз больше.
Потом появилась голова — широкая, плоская, покрытая чешуёй цвета старого золота. Потом шея — толстая, как колонна.
Потом — кольца тела, уходящие в темноту. Бесконечные кольца.
Нагини.
Она была огромной. Такой огромной, что её голова нависала над детьми, как крыша дома. Раздвоенный язык скользнул из пасти — влажный, чёрный — и втянулся обратно.
Лю-ю-юди, — прошелестел голос. Он шёл отовсюду — сверху, снизу, из стен. — Ма-а-аленькие лю-ю-юди. Я чувствую ваш стра-а-ах. Он пахнет… сла-а-адко.
Маша хотела закричать — но из горла не вырвалось ни звука.
Саша стоял, как парализованный. Ноги не слушались.
Ашок медленно опустился на колени, прижимая к груди свиток.
Нагини склонила голову — почти ласково. Почти нежно.
— Что привело-о-о вас в мой хра-а-ам, детёныши? — Голос был мягким, как шёлк. И таким же удушающим. — Вы хотите забра-а-ать мои секре-е-еты? Мою мудрость?
— Н-нет, — выдавил Ашок. — Мы просто хотим пройти. Нас преследуют. Там, снаружи…
— Мне нет дела до того, что снару-у-ужи. — Змея скользнула ближе. — Тысячу лет я жду-у-у. Тысячу лет сюда-а-а никто не входил. А теперь — сразу трое-е-е…
Её хвост с грохотом ударил по каменному полу. Плита треснула пополам.
— Я голо-о-одна, детёныши. Та-а-ак голодна…
— Подождите! — Маша вдруг шагнула вперёд. Откуда взялась смелость — она сама не знала. — Вы же нагини! Змея-хранительница! В легендах говорится, что вы задаёте загадки. Если мы ответим — вы нас пропустите!
Жёлтые глаза уставились на неё. Долго. Очень долго.
Ты знаешь леге-е-енды, маленькая. — Голос стал чуть менее угрожающим. Чуть. — Хорошо-о-о. Я дам вам шанс. Три зага-а-адки. Ответите пра-а-авильно — пройдёте. Ошибётесь…
Она раскрыла пасть. Клыки блеснули в полутьме — каждый длиной с Машину руку.
…останетесь со мной. Навсе-е-егда.
— Мы согласны, — сказал Саша. Голос дрожал, но он заставил себя говорить. — Загадывай.
Нагини снова улыбнулась — если это можно было назвать улыбкой. Просто пасть растянулась шире.
Слу-у-ушай внимательно, мальчик, кото-о-орый верит в ло-о-огику…
Она обвила их кольцом — не касаясь, но и не оставляя пути к бегству.
Пе-е-ервая загадка. Купец привёз на рынок сто мешко-о-ов пе-е-ерца. В первый день продал полови-и-ину. Во второй — полови-и-ину остатка. В третий — полови-и-ину того, что оста-а-алось. Сколько мешков у него те-е-еперь?
Саша лихорадочно считал.
— Сто… половина — пятьдесят. Половина от пятидесяти — двадцать пять. Половина от двадцати пяти… — он запнулся. — Двенадцать с половиной. Но мешок нельзя разрезать пополам!
Нагини молчала. Ждала.
— Двенадцать! — выпалил Саша. — Он продал двенадцать мешков в третий день, осталось тринадцать!
Тишина.
Потом нагини издала звук — низкий, утробный. Не то смех, не то рычание.
Жа-а-аль… — прошелестела она. — Ты умеешь счита-а-ать. Я надеялась, что твоя голова-а-а окажется тупой и вку-у-усной. Но в ней сли-и-ишком много мыслей. Костля-а-авая, наверное.
Саша почувствовал, как по спине течёт холодный пот.
Втора-а-ая загадка. — Нагини подползла ближе. Её морда была теперь в двух шагах. — У ра-а-аджи было три сы-ы-ына. Он разделил между ними сокро-о-овище: пе-е-ервому — половину, второ-о-ому — треть, тре-е-етьему — десятую часть. Осталось два золоты-ы-ых. Сколько было в сокро-о-овищнице?
Ашок присел, начал чертить в пыли:
— Половина — это пятнадцать тридцатых. Треть — десять тридцатых. Десятая часть — три тридцатых. Всего — двадцать восемь тридцатых. Осталось две тридцатых. Две тридцатых — это два золотых. Значит, одна тридцатая — один золотой. Всего — тридцать!
Он поднял голову.
— Тридцать золотых!
Нагини моргнула — медленно, как сытая ящерица.
Быстро-о-о. — В её голосе не было похвалы. Только разочарование. — Слишком быстро-о-о. Ваши зна-а-ачки помогают вам ду-у-умать. Это… неспортивно.
Она развернулась — всем своим огромным телом — и теперь смотрела на Машу.
Ты молчи-и-ишь, маленькая. Ты не счита-а-аешь. Но ты-ы-ы смотришь. — Глаза сузились. — Что ты-ы-ы видишь?
Маша сглотнула.
— Я… я вижу, что вам одиноко.
Тишина — звенящая, страшная.
Потом нагини расхохоталась. Это был жуткий звук — как камни, катящиеся по железу.
Одино-о-око? Мне-е-е? — Она придвинулась так близко, что Маша чувствовала запах её дыхания — сухой, пыльный, как старые книги. — Я — храни-и-итель. Я — стра-а-аж. Я не нуждаюсь в компа-а-ании.
— Тогда зачем загадки? — тихо спросила Маша. — Зачем давать шанс? Вы могли бы просто… съесть нас.
Нагини замерла.
После-е-едняя загадка, — прошипела она. Голос стал жёстче, злее. — Самая тру-у-удная. Отвечай ты-ы-ы, девочка, которая ви-и-идит слишком много.
Она подняла голову — и теперь возвышалась над ними, как башня.
Что бо-о-ольше: всё — или ничего-о-о?
Саша открыл рот:
— Всё, очевидно. Всё — это…
Молча-а-ать! — Хвост нагини хлестнул по камню рядом с ним. — Я спроси-и-ила её!
Маша стояла, глядя в жёлтые глаза. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышит весь храм.
Что больше — всё или ничего?
Это не математика. Это… что-то другое.
Она посмотрела на стены — на древние цифры, вырезанные в камне тысячи лет назад. На кружок в центре — знак для «ничего».
Шунья.
— Вопрос неправильный, — сказала она.
Нагини дёрнулась — будто её ударили.
Что-о-о?
— Вопрос неправильный. — Голос Маши окреп. — «Всё» и «ничего» — это не числа, которые можно сравнить. «Ничего» — это не ноль. Это… — она искала слова, — это место. Позиция. Возможность. Без «ничего» нет и «всего». Они не больше и не меньше друг друга. Они… нужны друг другу.
Она показала на стену — на цифры, уходящие в темноту.
— Видите? Единица без нуля — просто единица. А с нулем — десять. Или сто. Или тысяча. Ноль — это не пустота. Это… дверь. Он открывает путь к бесконечности. Без него все ваши цифры — просто значки. С ним — целая вселенная.
Тишина.
Нагини смотрела на неё — не мигая, не двигаясь.
Потом она медленно опустила голову — так низко, что её глаза оказались вровень с Машиными.
Ты-ы-ы понимаешь, — прошелестел голос. Он изменился — стал тише, глубже. Почти печальным. — Тысячу лет я жду-у-у того, кто пойме-е-ёт. Приходили мудрецы-ы-ы. Приходили цари-и-и. Все хотели чи-и-исел. Никто не хотел пусто-о-оты.
Она отступила. Кольца её тела раздвинулись, открывая проход в дальний конец зала — туда, где смутно белел выход.
Иди-и-ите. Несите зна-а-ание. Но помните: сами-и-ие цифры — ничто-о-о. Важно то, что между-у-у ними. Молчание между слова-а-ами. Пауза между уда-а-арами сердца. Тьма, из которой рожда-а-ается свет.
— Спасибо, — сказала Маша.
Нагини не ответила. Она уже уползала обратно в темноту — огромная, древняя, бесконечно одинокая.
— Бежим, — прошептал Ашок. — Пока она не передумала.
Они побежали.
Свет ударил в глаза — яркий, дневной, живой. Они выбрались в маленький дворик за белой стеной. Пахло жасмином и благовониями.
— Храмовая школа! — Ашок рассмеялся — нервно, срывающимся голосом. — Мы дошли! Мы живы!
— Ашок! — Из низкой двери вышел старик в оранжевой одежде. Седой, худой, с глазами как два чёрных камешка. — Мальчик мой, я думал, ты пропал!
— Учитель! — Ашок бросился к нему, протянул свиток. — Вот! Я спас! Фархад хотел украсть, я слышал, как он договаривался с казначеем!
Старик принял свиток. Развернул. Долго смотрел.
— Всё цело, — сказал он наконец. — Ашок… ты прошёл через каналы?
— Да.
— И видел её?
Ашок кивнул.
Учитель перевёл взгляд на Сашу и Машу.
— А вы? Кто вы такие, дети в странных одеждах, которые выжили в храме нагини?
— Мы… — Маша замялась.
— Они издалека, — сказал Ашок. — Очень издалека. Но они помогли мне. Без них я бы не дошёл.
Учитель смотрел на них долго — изучающе, внимательно.
— Издалека, — повторил он. — Настолько далеко, что у вас другая одежда, другая речь… но вы знаете наши цифры?
— Знаем, — сказала Маша. — Они… дойдут до нас. Через много-много лет.
Старик кивнул — так, будто это было совершенно нормальное объяснение.
— Вам нужно вернуться?
— Да. Но мы не знаем, как.
Учитель помолчал. Потом достал из складок одежды что-то маленькое и деревянное.
Шкатулку.
Саша вздрогнул. Та же форма. Те же резные значки на крышке.
— Она принадлежала моему учителю, — сказал старик. — А до него — его учителю. Говорят, она соединяет времена. Но открывается не каждому.
Он протянул шкатулку Маше.
— Попробуй.
Маша взяла её. Тёплая. Живая — почти как та, на чердаке.
Девять цифр по кругу. И в центре — пустое место. Гладкое дерево без всяких значков.
— Ключ — это то, чего нет, — тихо сказала она. — Шунья. Место для «ничего».
Она нажала на центр.
Щёлк.
Крышка открылась. Изнутри хлынул свет — тёплый, золотой, пахнущий корицей и домом.
— Спасибо. — Маша посмотрела на учителя. — За всё.
Старик улыбнулся.
— Это вам спасибо. Вы напомнили старику, зачем он потратил жизнь на числа. Не ради чисел. Ради пустоты между ними.
Он протянул ей маленький свёрток — пальмовый лист, исписанный значками.
— Возьми. Наши цифры. Пусть они дойдут до твоей земли.
— Дойдут, — сказала Маша. — Я знаю, что дойдут.
Она взяла Сашу за руку. Они положили ладони на шкатулку.
— Прощай, Ашок.
— Прощайте. — Мальчишка улыбнулся — впервые по-настоящему, широко, открыто. — Спасибо, что бежали со мной.
Свет поглотил их.
Чердак. Пыльный сундук. Дождь за окном.
Саша сидел на полу, тяжело дыша. Рядом — Маша, с пальмовым листом в руках.
— Это было… — начал он.
— По-настоящему, — закончила Маша. — Да.
Она развернула лист. Значки потемнели от времени, но всё ещё читались.
०१२३४५६७८९
— Знаешь, — медленно сказал Саша, — я всегда думал, что математика — это просто… ну, правила. Формулы. А оказывается…
— Оказывается, самое важное — это то, чего нет, — сказала Маша. — Ноль. Пустота. Место для возможностей.
Внизу хлопнула дверь.
— Дети! Обедать!
Они переглянулись.
— Идём? — спросила Маша.
— Идём. — Саша встал. — Только Маш…
— Что?
— Ты там была крутая. С этой змеёй. Я бы не смог так… про одиночество и всё такое.
Маша улыбнулась.
— А ты крутой с камнями был. И с мешками перца. Мы — команда.
Они спустились с чердака, унося с собой пальмовый лист — маленький кусочек древней Индии, который через полторы тысячи лет превратится в цифры на экране телефона, на ценниках в магазине, на табло вокзала и на часах в бабушкиной кухне.
Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять.
И ноль — знак для ничего, который изменил всё.
Конец
Знаешь ли ты, что цифры, которыми мы пользуемся каждый день — 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9 и 0 — были придуманы в Индии больше полутора тысяч лет назад? Потом арабские купцы узнали о них и привезли в Европу — поэтому их иногда называют «арабскими». Но правильнее говорить — индийские!
А самое удивительное изобретение — это ноль, по-древнеиндийски «шунья», то есть «пустота». До него люди не могли нормально записывать большие числа: попробуй отличить 33 от 303 или от 3003 без нуля! Маленький кружок — знак для «ничего» — изменил математику навсегда.