Шкатулка пахла морем.
Саша заметил это первым — солёный, йодистый запах, как на пляже в Крыму, куда они ездили прошлым летом. Только сейчас был ноябрь, за окном моросил дождь, и никакого моря поблизости не было.
— Маша, — позвал он. — Иди сюда. Быстро. 
Сестра прибежала из кухни, на ходу дожёвывая яблоко.
— Что?
— Смотри.
Шкатулка светилась. Золотистый свет пробивался из-под крышки, и запах шёл именно от неё — морская соль, смола, что-то древесное.
— Четвёртый раз, — прошептала Маша.
— Четвёртый.
Они переглянулись. Маша положила яблоко на стол.
И открыла крышку.
Качка ударила первой.
Пол под ногами вздыбился, накренился, и Саша полетел куда-то вбок, врезался плечом во что-то твёрдое. Деревянное. Солёная вода плеснула в лицо.
— Маша?!
— Здесь! — Голос сестры — где-то рядом, испуганный.
Саша разлепил глаза — и не поверил им.
Он лежал на деревянной палубе. Над головой — мачта с огромным полосатым парусом, красным и белым. Вокруг — синее, до горизонта, море. Волны били в борт корабля, и каждый удар отдавался в костях.
Корабль. Они на корабле.
— Эй! — раздался голос. — Кто вы такие?! Откуда взялись?!
Над ними стоял мальчишка — смуглый, черноволосый, чуть старше их. Босой, в короткой юбке и безрукавке. В руке он сжимал швабру, как оружие.
— Мы… мы… — Саша пытался встать, но корабль снова качнуло, и он упал на колени.
— Они вылезли из трюма! — крикнул мальчишка кому-то за спиной. — Зайцы!
Топот. К ним подошёл человек — высокий, широкоплечий, с чёрной бородой и глазами, прищуренными от солнца и соли. На шее — ожерелье из крупных синих бусин. Лицо жёсткое, как дублёная кожа.
— Зайцы? — Он оглядел детей. — Странные зайцы. Странная одежда. — Он схватил Сашу за подбородок, повернул голову влево-вправо, как на скотном рынке. — Крепкие. Здоровые. — Он усмехнулся. — В Карфагене дадут хорошую цену.
— Цену? — Маша побледнела. — Вы хотите нас… продать?
— А что мне с вами делать? — Человек пожал плечами. — Кормить бесплатно? Это торговый корабль, девочка. Всё, что на нём — товар. Теперь и вы тоже.
Он повернулся к мальчишке.
— Баал-Хаммон, запри их в трюме. И глаз не спускай. Если сбегут — вычту из твоего жалованья.
Мальчишка кивнул и схватил Машу за руку.
— За мной. Оба.
— Подождите! — Саша попытался вырваться. — Мы не рабы! Мы…
Удар в живот. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух.
— Заткнись, — сказал капитан спокойно. — Ты — то, чем я тебя назову. А я назвал тебя товаром. — Он отвернулся. — Уведи их.
Трюм был тёмным, сырым и вонючим. Пахло тухлой рыбой, мокрым деревом и чем-то кислым. Саша и Маша сидели на куче каких-то мешков, привязанные за щиколотки к железному кольцу в стене.
— Рабство, — прошептала Маша. — Саша, нас продадут в рабство.
— Не продадут. — Саша говорил увереннее, чем чувствовал. — Шкатулка всегда возвращает нас домой. Когда мы сделаем то, зачем пришли — она откроется.
— А если не сделаем?
Он не ответил.
Люк над головой открылся. В проёме появился Баал-Хаммон с миской в руках.
— Еда, — сказал он, спускаясь по лестнице. — Капитан велел кормить. Голодный раб — плохой раб.
Он поставил миску перед ними. Какая-то каша, серая и склизкая.
— Спасибо, — сказала Маша.
Мальчишка вздрогнул — видимо, не привык к благодарности от пленников.
— Почему ты на корабле? — спросил Саша. — Ты тоже раб?
— Нет. — Баал-Хаммон присел на корточки. — Я юнга. Работаю за проезд. — Он помолчал. — Везу послание отцу. Он в Карфагене, торгует пурпуром. Мать заболела. Она… — голос дрогнул, — она может умереть. Отец должен вернуться.
— Мне жаль, — сказала Маша.
— Не надо жалеть. — Баал-Хаммон стиснул зубы. — Надо доплыть.
— А почему ты везёшь послание сам? Почему не послать гонца?
Мальчишка криво усмехнулся.
— Гонцы дорого стоят. И они не всегда честные. А я — сын. Я довезу.
— Послание написано? — спросил Саша. — На чём? На глине?
— На папирусе. — Баал-Хаммон похлопал по сумке на поясе. — Здесь.
— Ты его читал?
Пауза.
— Я… не умею читать, — тихо сказал мальчишка. — Грамота — для жрецов и писцов. Они учатся годами. Сотни знаков. Каждый — как картинка. — Он покачал головой. — Простым людям это недоступно.
Саша хотел что-то сказать — но сверху раздался голос:
— Баал-Хаммон! На палубу! Работа!
Мальчишка вскочил.
— Мне пора. — Он посмотрел на них странно. — Вы… вы странные. Не похожи на воров или беглецов. — Помолчал. — Я попробую поговорить с капитаном. Может, он…
— Баал-Хаммон!!!
— Иду!
Он исчез.
Прошёл день. Или два — в трюме было не понять.
Их кормили дважды в день. Баал-Хаммон приносил еду и иногда задерживался поговорить. Саша рассказывал ему о далёких странах — осторожно, не упоминая «будущее». Мальчишка слушал, раскрыв рот.
На третий день всё изменилось.
Люк открылся, но вместо Баал-Хаммона вниз спустился другой человек. Старик. Седой, сгорбленный, с лицом, изрезанным морщинами, как кора древнего дерева. Но глаза — живые, острые, молодые.
— Так вот они, — сказал он негромко. — Странные дети в странной одежде.
— Кто вы? — спросила Маша.
— Шипитбаал. Торговец. — Он медленно опустился на мешки рядом с ними. — Хотя это не вся правда. — Он помолчал. — Баал-Хаммон рассказал мне о вас. Говорит, вы знаете вещи, которых не должны знать. Говорите на нашем языке, но вы не отсюда.
— Мы издалека, — сказал Саша осторожно.
— Насколько далеко?
Саша посмотрел на Машу. Она едва заметно кивнула.
— Из будущего, — сказал он. — Через тысячи лет.
Старик молчал долго. Потом сказал:
— Я видел много странного за свою жизнь. И научился не отвергать то, чего не понимаю. — Он наклонился ближе. — Скажи мне, мальчик из будущего: в твоём времени люди умеют писать?
— Да.
— Все люди? Или только жрецы?
— Все. Каждый ребёнок учится в школе.
Глаза старика вспыхнули.
— Каждый ребёнок… — прошептал он. — Значит, мы не зря…
— Не зря — что?
Шипитбаал оглянулся на люк. Убедился, что никто не слышит. Потом достал из-за пазухи кусок папируса, развернул.
На папирусе были знаки. Не картинки — просто значки. Угловатые, простые.
— Двадцать два, — прошептал он. — Всего двадцать два знака. Каждый — это звук. Только звук. Соединяешь звуки — получаешь слово. Любое слово.
— Алфавит, — выдохнул Саша.
Старик вздрогнул.
— Откуда ты знаешь это слово?!
— Я же говорил — я из будущего. — Саша смотрел на папирус. — В моём времени все так пишут. Весь мир. Алфавит — это слово от ваших «алеф» и «бет». Первые две буквы.
— Алеф и бет… — Старик смотрел на него с благоговением. — Ты правда знаешь…
— Знаю. И знаю, что без вас — без финикийцев — ничего бы не было. Ни русских букв, ни английских, ни греческих. Всё началось здесь.
Долгое молчание.
— Я — один из тех, кто придумал эти знаки, — сказал Шипитбаал тихо. — Нас было пятеро — писцов, уставших от сотен иероглифов. Мы думали: зачем картинка для каждого слова? Ведь слова состоят из звуков. А звуков — мало. Несколько десятков. Значит, нужны знаки для звуков, не для слов.
— И вы их создали.
— Создали. Двадцать два знака. — Он указал на первый. — Алеф — бык. Видишь, как знак похож на голову быка с рогами? В нашем языке это особый гортанный звук, начало слова. Другие народы потом превратят его в «А». — Следующий знак. — Бет — дом. Гимель — верблюд. Далет — дверь…
— Это гениально, — сказал Саша. — Это изменит мир.
— Уже меняет. — Шипитбаал помрачнел. — И не всем это нравится.
— Кому не нравится?
— Жрецам. Писцам. Тем, кто годами учился старому письму. Тем, кто зарабатывает на том, что только они умеют читать и писать. — Он понизил голос. — Если любой торговец сможет научиться грамоте за неделю — зачем платить писцам? Если любой моряк сможет вести записи сам — зачем нужны храмовые школы?
— Они хотят остановить алфавит?
— Хотят. И пытаются. — Старик посмотрел ему в глаза. — На этом корабле есть человек, который хочет, чтобы я не доплыл до Карфагена. Чтобы мои записи — все мои записи, все варианты алфавита — утонули вместе со мной.
— Кто?
— Не знаю. Может, кто-то из команды подкуплен храмом. Может, кто-то из пассажиров. — Он помолчал. — Но я не боюсь. Знаешь, почему?
— Почему?
— Потому что ты сказал мне, что весь мир будет писать нашими буквами. Значит, алфавит выживет. Значит, я — или кто-то другой — довезёт его.
Он встал.
— Я поговорю с капитаном. Попробую выкупить вас.
— Выкупить?
— У меня есть серебро. Не много, но… — Он улыбнулся. — Вы — из будущего, которое я хочу увидеть. Мира, где каждый ребёнок умеет писать. Это стоит любых денег.
Он ушёл.
Шторм пришёл ночью.
Саша проснулся от того, что его швырнуло через весь трюм. Верёвка на щиколотке врезалась в кожу, удержала. Мешки вокруг рассыпались, амфоры покатились, одна разбилась — запахло маслом.
— Маша?!
— Здесь! — Голос сестры — испуганный, но живой.
Сверху — крики. Топот. Рёв ветра.
Люк распахнулся. В проёме — Баал-Хаммон, мокрый с головы до ног.
— Шторм! — крикнул он. — Сильный! Нужны все руки!
Он скатился по лестнице, перерезал их верёвки ножом.
— На палубу! Быстро!
Они выскочили наверх — и ветер ударил в лицо так, что Саша едва не упал. Море вздыбилось чёрными горами. Волны били в борт, перекатывались через палубу. Парус рвался и хлопал, как раненая птица.
— К вёслам! — ревел капитан. — К вёслам, или нас опрокинет!
Саша схватил весло, упёрся ногами в скамью. Рядом — Баал-Хаммон.
— Греби! — крикнул мальчишка. — В такт со мной!
Они гребли. Раз — вёсла в воду, два — тянем, три — поднимаем. Раз-два-три. Раз-два-три. Руки горели. Спина трещала. Волны били в лицо солёными кулаками.
Молния расколола небо. В её свете Саша увидел — Шипитбаал стоит у борта, вцепившись в канат. Рядом с ним — толстый человек в дорогой, теперь промокшей одежде. Эшмунадон. Один из пассажиров.
И Эшмунадон что-то делал.
Саша пригляделся. В хаосе шторма, когда все были заняты парусом и вёслами, толстяк подобрался к старику вплотную. Его рука скользнула к поясу Шипитбаала — туда, где висела сумка с записями.
Он резал ремень сумки.
— Эй! — заорал Саша. — Он режет сумку!
Голос потонул в рёве ветра. Никто не услышал.
Саша бросил весло и рванулся к борту. Палуба уходила из-под ног, он падал, вставал, снова падал. Волна накрыла его с головой — солёная вода, темнота, паника — он вынырнул, отплёвываясь, и побежал дальше.
Эшмунадон перерезал ремень. Сумка упала на палубу.
Старик обернулся — слишком поздно.
Толстяк схватил сумку и швырнул за борт.
— Нет!!! — закричал Саша.
Но сумка уже летела — тёмный силуэт на фоне чёрного неба — и исчезла в волнах.
Шипитбаал бросился к борту, перегнулся, пытаясь достать…
И тут Эшмунадон толкнул его.
Несильно. Почти незаметно. Просто качнул плечом — и старик, потерявший равновесие, полетел вниз, в чёрную воду.
— Человек за бортом!!! — заорал Саша.
Теперь его услышали.
Капитан обернулся. Матросы бросились к борту. Кто-то швырнул верёвку.
— Там! — Маша указывала в темноту. — Я вижу его!
Белая голова старика мелькнула среди волн — далеко, слишком далеко.
Саша не думал. Он схватил верёвку, обмотал вокруг пояса, крикнул Баал-Хаммону:
— Держи!
И прыгнул.
Вода была ледяной. Он ушёл под поверхность, вынырнул, закашлялся. Волны били со всех сторон. Он не видел ничего — только чёрную воду и чёрное небо.
— Шипитбаал! — заорал он. — Где вы?!
— Здесь… — Слабый голос. Справа.
Саша поплыл — если это можно назвать плаванием. Волны швыряли его, как щепку. Верёвка на поясе натягивалась, тянула назад. Он греб руками, отплёвывался, захлёбывался.
И нашёл.
Старик держался за обломок доски — еле-еле, пальцы соскальзывали.
— Держитесь за меня! — Саша схватил его за одежду. — Тяните! — заорал он в сторону корабля. — Тяни-и-ите!!!
Верёвка натянулась. Их потащило назад — сквозь волны, сквозь холод, сквозь темноту.
Руки подхватили их, втащили на палубу. Саша лежал на мокрых досках, кашляя и дрожа. Рядом — Шипитбаал, бледный, как смерть, но живой.
— Он столкнул его! — Маша указывала на Эшмунадона. — Я видела! Он срезал сумку и столкнул старика!
Эшмунадон попятился.
— Ложь! Я пытался помочь! Его смыло волной!
— Нет! — Голос Баал-Хаммона. — Я тоже видел! Ты толкнул его плечом!
Капитан смотрел на толстяка. Потом на старика. Потом снова на толстяка.
— В трюм его, — сказал он. — Разберёмся после шторма.
Матросы схватили Эшмунадона. Тот вырывался, кричал что-то — но его уже волокли вниз.
Шторм бушевал ещё час. Потом стих — внезапно, как выдохнул.
Рассвет застал их посреди спокойного моря.
Корабль выжил. Парус порван, несколько вёсел сломано, один матрос пропал — смыло за борт. Но корпус цел, мачта стоит.
Капитан собрал всех на палубе.
Эшмунадона вывели из трюма — связанного, растрёпанного, с безумными глазами.
— Говори, — сказал капитан. — Зачем ты хотел убить старика?
— Он еретик! — выплюнул Эшмунадон. — Его «алфавит» — богохульство! Письмо — дар богов, оно принадлежит храму! Если каждый торгаш сможет читать и писать — рухнет весь порядок!
— Порядок, — повторил капитан. — Порядок, в котором я плачу писцам за каждую строчку? Порядок, в котором меня обманывают, потому что я не могу прочитать собственные договоры?
Эшмунадон открыл рот — и закрыл.
— За борт его, — сказал капитан.
— Подождите! — Шипитбаал поднял руку. — Не убивайте.
— Он хотел тебя утопить.
— И не смог. — Старик слабо улыбнулся. — Боги рассудили иначе. Пусть живёт — пусть увидит, как алфавит распространится по всему миру. Это будет для него худшая кара.
Капитан хмыкнул.
— Как скажешь. — Он кивнул матросам. — В трюм его до Карфагена. Там решим.
Он повернулся к Саше и Маше.
— А вы… — Долгий взгляд. — Я хотел продать вас на рынке. Два здоровых ребёнка — хорошая цена.
Саша напрягся.
— Но мальчишка прыгнул в шторм за стариком. — Капитан покачал головой. — Раб бы не прыгнул. Раб бы радовался, что хозяин тонет. — Он помолчал. — Вы — не рабы. Вы — свободные люди. И заслужили это.
Он отвернулся и ушёл.
Они сидели на корме — Саша, Маша, Баал-Хаммон и Шипитбаал. Солнце грело. Море было спокойным, как стекло.
— Записи погибли, — сказал Саша. — Сумка утонула.
Шипитбаал улыбнулся.
— Записи — это папирус. Папирус можно написать заново. — Он постучал себя по лбу. — Здесь — всё цело. Двадцать два знака. Я помню каждый.
— Но у вас были варианты, наброски…
— И я сделаю новые. — Старик пожал плечами. — Знание не тонет, мальчик. Пока есть голова, которая помнит — знание живёт.
Он вытащил откуда-то кусок ткани и уголёк.
— Давай. Я покажу тебе. А ты запомнишь. И будет уже две головы.
Он начал рисовать.
— Алеф. Бык. Первый знак. Начало всего. — Угловатый значок, похожий на перевёрнутую букву А. — В нашем языке это гортанный звук, который европейцы не могут произнести. Но греки превратят его в свою «альфу», а она станет вашей «А».
— Бет. Дом. — Следующий знак. — Гимель. Верблюд. Далет. Дверь…
Саша запоминал. Маша — тоже. Баал-Хаммон сидел рядом, впитывая каждое слово.
Двадцать два знака. Двадцать два звука. Целый мир в двадцати двух значках.
— Теперь вы знаете, — сказал Шипитбаал, когда закончил. — Теперь алфавит — в вас. Даже если я умру, даже если все папирусы сгорят — он выживет.
— Я тоже хочу запомнить, — сказал Баал-Хаммон тихо.
— Ты и запомнишь. — Старик положил руку ему на плечо. — Ты уже начал. Вот, смотри: как пишется твоё имя?
Он взял уголёк и медленно вывел на ткани: 𐤁𐤏𐤋𐤇𐤌𐤍
— Бет-аин-ламед-хет-мем-нун, — прочитал он. — Баал-Хаммон. Это ты.
Мальчишка смотрел на знаки — долго, как заворожённый.
— Это… — прошептал он. — Это моё имя. Я вижу своё имя.
— Теперь ты можешь написать его сам. И имя своего отца. И имя своей матери. И любое слово, какое захочешь.
Баал-Хаммон взял уголёк дрожащими пальцами. Медленно, неуклюже вывел первый знак. Потом второй. Третий…
Когда он закончил, его лицо светилось.
— Я написал, — сказал он. — Первый раз в жизни. Я написал своё имя.
К вечеру они увидели землю.
Карфаген вырастал из моря, как каменный великан — белые стены, золотые крыши храмов, лес мачт в гавани.
— Мы дошли, — сказал Баал-Хаммон.
— Дошли, — кивнул Шипитбаал. — И ты передашь послание отцу. И твоя мать поправится.
— Откуда вы знаете?
— Не знаю. Но верю. — Старик улыбнулся. — Человек, который только что научился писать своё имя, заслуживает счастливого конца.
Он повернулся к Саше и Маше.
— А вам, я думаю, пора.
— Пора? — Маша не поняла.
Шипитбаал достал из-за пазухи шкатулку.
Ту самую.
— Она была у меня много лет, — сказал он. — Я нашёл её в храме, когда был молодым. Иногда она светилась. Иногда пахла странными вещами. Я не понимал, зачем она. — Он протянул шкатулку Маше. — Теперь понимаю. Она ждала вас.
Маша взяла шкатулку. Тёплая. Живая.
— Спасибо, — сказала она. — За всё.
— Это вам спасибо. — Старик посмотрел на Сашу. — Ты прыгнул за мной в шторм. Ты мог утонуть.
— Мог, — согласился Саша. — Но вы должны были выжить. Алфавит должен был выжить.
— Алфавит выжил бы и без меня. Ты сам сказал — весь мир будет писать нашими буквами. Значит, кто-то другой довёз бы знание.
— Может быть. — Саша пожал плечами. — Но я не мог смотреть, как вы тонете. Это было бы… неправильно.
Шипитбаал долго смотрел на него. Потом кивнул.
— Иди домой, мальчик из будущего. И помни: каждый раз, когда ты берёшь в руки перо, или карандаш, или что там у вас… ты держишь кусочек этого дня. Этого корабля. Этого моря. — Он улыбнулся. — Буквы — это мост через время. И ты только что прошёл по нему.
Маша открыла шкатулку.
Золотой свет хлынул наружу.
Бабушкина кухня. Недоеденное яблоко на столе. За окном — всё тот же ноябрьский дождь.
Саша сидел на стуле, глядя на свои руки. Мозолей от вёсел не было. Солёной корки на коже — не было. Как будто ничего не случилось.
Но он помнил. Холод воды. Рёв шторма. Лицо старика в темноте.
Маша молча подошла к столу. Взяла ручку, которая лежала рядом с бабушкиным кроссвордом.
Написала на салфетке: А.
Потом: Б.
Потом: В.
— Алеф, — сказала она тихо. — Бет. Гимель.
— Далет, — добавил Саша. — Хе. Вав.
Они смотрели на буквы — обычные, привычные, которые писали тысячу раз.
— Странно, — сказала Маша. — Я никогда не думала о буквах как о… чём-то. Они просто были. Как воздух. Как вода.
— А теперь?
Она помолчала.
— Теперь я вижу корабль. И старика с угольком. И Баал-Хаммона, который написал своё имя и смотрел на него так, будто… — она поискала слово, — будто увидел чудо.
— Потому что это и есть чудо, — сказал Саша. — Двадцать два значка, которые позволяют записать любую мысль. Любое слово. Послать его через океан или через тысячу лет. — Он взял ручку, покрутил в пальцах. — Мы разговариваем с мёртвыми, когда читаем старые книги. С ещё не родившимися — когда пишем что-то для потомков. Буквы — это… голос, который не умолкает.
Маша смотрела в окно, на дождь.
— Баал-Хаммон передаст послание отцу?
— Передаст.
— И научит его алфавиту?
— Может быть.
— И когда-нибудь… — она улыбнулась, — когда-нибудь греки узнают эти знаки, и назовут их альфа и бета, и передадут римлянам, и те передадут нам.
— Да.
— И всё это началось с деревянного корабля посреди моря.
— Да.
Они помолчали.
Бабушка заглянула на кухню.
— Дети, чего притихли?
— Просто думаем, бабушка, — сказала Маша.
— О чём?
Маша посмотрела на салфетку с буквами.
— О том, как много всего скрыто в простых вещах.
Бабушка улыбнулась.
— Философы растут. Ужин через полчаса.
Она ушла.
Саша встал, подошёл к окну. Дождь стучал по стеклу — монотонно, успокаивающе. Где-то там, за дождём, за облаками, за тысячами километров и тысячами лет — плыл деревянный корабль с полосатым парусом. И старик с угольком учил мальчишку-юнгу писать его имя.
Двадцать два знака.
Которые изменили всё.
Конец
Знаешь ли ты, что все буквы, которыми мы пишем — русские, английские, французские — произошли от финикийского алфавита? Финикийцы — древний народ торговцев и мореплавателей — придумали его около трёх тысяч лет назад.
До этого люди писали иероглифами или клинописью — сотнями разных значков, каждый из которых означал целое слово или понятие. Учиться такому письму нужно было годами, и грамотными были только жрецы и писцы.
А финикийцы придумали гениальную вещь: всего 22 знака, каждый из которых означает один звук. Соединяешь звуки — получаешь любое слово! Выучить такую систему мог каждый — за несколько дней.
Финикийцы назвали свои буквы по предметам: «алеф» — бык (знак похож на голову быка), «бет» — дом, «гимель» — верблюд… От слов «алеф» и «бет» произошло наше слово «алфавит»! А сами буквы превратились в греческие «альфа» и «бета», потом в латинские A и B, а потом — в наши «А» и «Б».
Так что каждый раз, когда ты пишешь любую букву — ты используешь изобретение финикийских моряков, которые три тысячи лет назад плавали по Средиземному морю на деревянных кораблях.