Холодный склад
Азот стоял в морозильной камере и смотрел, как Железко закатывает очередной ящик с замороженными овощами. Минус сорок градусов. Для других элементов здесь невыносимо холодно, они работали в толстых куртках, шапках, перчатках. А Азоту было комфортно. Это была его температура.
— Ещё двадцать ящиков! — крикнуло Железко, дыша паром. — Быстрее! Я замерзаю!
Азот кивнул. Прикоснулся к ящикам. Из его рук пошёл холод, ещё более сильный. Овощи внутри покрылись инеем, заморозились мгновенно. Работа сделана.
— Готово, — сказал Азот тихо.
— Наконец-то! Я сваливаю отсюда! — Железко выбежало из камеры, хлопнув дверью.
Азот остался один. Как обычно. Все спешили уйти от его холода. Никто не задерживался рядом. Даже простой разговор был сложным, потому что собеседники начинали дрожать от озноба.
Он вышел из камеры, снял рабочий фартук, повесил на крючок. Рабочий день закончен. Снова одинокий вечер впереди.
Тайная любовь
Азот шёл домой по узким улочкам Элементарии. Вечерело, фонари зажигались, пахло свежим хлебом из пекарни. Мимо проходили элементы парами, группами, смеялись, разговаривали. Никто не обращал внимания на Азота. Он был как тень, холодная и незаметная.
Дома Азот зажёг свечу, сел за стол. Достал из ящика стопку книг — старых, потрёпанных, но любимых. Книги об искусстве.
Открыл первую: «История живописи. Том третий». На странице — «Звёздная ночь» Ван Гога: завихрения синего и жёлтого, звёзды кружатся в небе, кипарис тянется вверх, как тёмное пламя.
Азот провёл пальцем по фотографии. Холодным пальцем — по тёплой картине. Мечтал увидеть настоящую. Не фотографию, а живую картину, с мазками краски, с текстурой холста.
Перевернул страницу. «Мона Лиза». Загадочная улыбка. Сколько веков люди смотрели на неё, пытались разгадать?
Ещё страница. «Венера Милосская». Мраморная, белая, прекрасная.
Азот закрыл книгу, положил голову на руки.
— Почему я люблю красоту, если не могу быть рядом с ней? Почему я чувствую тепло внутри, если снаружи только холод?
Он вспомнил, как однажды, давно, попытался пойти в городской музей Элементарии. Маленький музей, всего три зала. Азот вошёл робко, тихо. Подошёл к первой картине, хотел рассмотреть поближе. Вдруг сторож закричал:
— Эй! Отойди! Не подходи так близко!
— Я просто смотрю…
— Ты холодный! Видишь, стекло витрины запотело от твоего дыхания! Ты можешь повредить экспонаты! Уходи!
Азот ушёл, пристыженный. Больше никогда не пытался войти в музей. Только книги. Только фотографии. Только мечты. 
Объявление
Утром весь город гудел от новостей. На каждом углу висели огромные плакаты:
«ВЕЛИЧАЙШАЯ ВЫСТАВКА ВЕКА!
В ЭЛЕМЕНТАРИЮ ПРИЕЗЖАЮТ ШЕДЕВРЫ СО ВСЕГО МИРА!
МОНА ЛИЗА! ВЕНЕРА МИЛОССКАЯ!
ЗВЁЗДНАЯ НОЧЬ! СИКСТИНСКАЯ МАДОННА!
ТРИДЦАТЬ ВЕЛИЧАЙШИХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ ИСКУССТВА!
ОДНА НЕДЕЛЯ! НЕ ПРОПУСТИТЕ!»
Азот стоял перед плакатом и не мог оторвать глаз. Все картины, о которых он читал, все скульптуры, о которых мечтал, все шедевры, которые любил издалека, — здесь, в его городе, совсем рядом.
Рядом остановилась Медь с дочкой.
— Мама, пойдём на выставку?
— Конечно, милая! Это событие века! Билеты уже купила!
Они ушли, счастливые.
Азот опустил голову. Он тоже хотел. Но билет не поможет. Его не пустят. Слишком холодный. Опасный для экспонатов.
Он медленно пошёл на работу, на свой холодный склад, где ему место.
Подготовка
Неделю весь город только и говорил о выставке. В центре Элементарии, в Большом выставочном зале, рабочие монтировали витрины, устанавливали сигнализацию, развешивали картины. Грузовики привозили бесценные ящики, охранники с автоматами стояли повсюду.
Азот проходил мимо каждый день по дороге на работу и с работы. Смотрел издалека. Не подходил близко.
Однажды вечером увидел, как рабочие вносили огромный ящик. На нём надпись: FRAGILE. МОНА ЛИЗА. ЛУВР, ПАРИЖ.
Сердце Азота сжалось. Она здесь. Совсем рядом. За этими стенами.
Но он никогда её не увидит.
Пошёл домой. Открыл свою книгу. Посмотрел на фотографию Моны Лизы. Погладил страницу.
— Прости. Я не смогу прийти.
Открытие
В субботу выставка открылась. Праздник! Музыка, флаги, речь мэра Платины. Очередь из элементов растянулась на три квартала. Все хотели увидеть шедевры.
Азот не пошёл. Остался дома. Лежал на кровати, смотрел в потолок. Слышал радостные голоса за окном, смех, восторги.
— Я видел Мону Лизу! Она такая маленькая, но такая живая! — кричал кто-то.
— А Венера! Она как будто дышит! — вторил другой.
Азот закрыл глаза. Представил зал. Картины на стенах. Свет мягкий, тёплый. Люди ходят, шепчутся, любуются. А он стоит перед «Звёздной ночью», смотрит на завихрения красок, чувствует…
Но это только воображение. Только мечта.
Пожар
Глубокой ночью Азот не спал. Думал о выставке, о шедеврах, о том, что так близко, но недостижимо.
Вдруг за окном раздался крик:
— Пожар! Пожар в выставочном зале!
Азот вскочил, подбежал к окну. Вдалеке, в центре города, — зарево. Красное, страшное. Дым поднимается в небо.
Сердце остановилось. Выставочный зал. Шедевры. Огонь.
Азот выбежал из дома и помчался. Холодный воздух свистел в ушах; люди в пижамах бежали к центру.
Площадь перед залом была полна народа. Пожарные машины, шланги, крики. Из окон второго этажа валил чёрный дым, внутри полыхало пламя.
Капитан пожарной команды, старый Железо, кричал в рупор:
— Воду давать нельзя! Повторяю, воду нельзя! Внутри бесценные картины! Вода их уничтожит!
— Тогда как тушить?! — выкрикнул пожарный.
— Пена! Пробуем пену!
Пену подали, но огонь был слишком силён. Она шипела и исчезала.
Платина стояла рядом, лицо белое от ужаса:
— Мона Лиза там… Ван Гог… Всё сгорит… Вся красота мира…
Кто-то плакал. Медь держала дочку:
— Мама, картины…
Азот смотрел на пламя. Внутри что-то поднималось и требовало действия. Шедевры горят. Красота умирает. То, что он любил всю жизнь, гибнет прямо сейчас.
Нет. Он не позволит.
Решение
Азот протолкался к капитану Железу:
— Я могу потушить!
— Что?! Кто ты?!
— Я Азот. Я могу заморозить огонь.
— Заморозить? Чушь! Отойди, не мешай!
— Я холодный. Минус сто девяносто шесть градусов. Смогу перейти в жидкое состояние, обрушить холод на очаги и погасить без воды. Это безопасно для картин.
Железо метнул взгляд на пламя, на беспомощную пену, на Азота. Времени не было.
— Уверен?
— Да.
— Пропустите его!
Азот подошёл к входу. Жар ударил в лицо. Внутри ревело пламя. Он сделал глубокий вдох, сосредоточился, отпустил свой абсолютный холод. Тело стало течь — газ в жидкость, туман в струю. Минус 196 °C. И он ворвался внутрь.
Битва
Внутри был ад. Пламя пожирало стены, потолок, пол. Картины чернели, скульптуры трескались. Ещё минута — и всё погибнет.
Жидкий азот встретился с огнём. Ш-ш-ш! Взметнулось облако пара. Языки пламени корчились и гасли. Холод против жара. Лёд против огня.
Азот лился, расширялся, заполнял зал. Каждый всплеск пламени встречал ледяное дыхание и превращался в иней. Силы таяли, жар сопротивлялся. Но Азот видел в мыслях Мону Лизу, Венеру, «Звёздную ночь». И шёл дальше.
Последняя волна холода прокатилась по залу — и стихла.
Тишина. Дым рассеивался. На стенах иней, на полу — ледяная корка. Но картины… целы.
Азот, снова став газом, осел на колени, дрожа от усталости, и улыбнулся. Он спас их.
Открытие
В зал ворвались пожарные во главе с Железом — и замерли. Вместо пепла — хрустящий лёд и уцелевшие полотна.
— Невероятно… — прошептал Железо.
Платина увидела Мону Лизу — целую, лишь рама закопчена, — и заплакала от облегчения:
— Они живы… Всё живо…
Толпа вбежала. Взгляды — на картины, потом на Азота.
Медь присела рядом:
— Ты спас всё. Как?
— Я холодный, — едва слышно. — Всю жизнь думал, что мой холод мешает быть рядом с красотой. А оказался её щитом.
Дочка Меди обняла его — он осторожно поднял температуру, чтобы не обжечь холодом:
— Спасибо! Ты спас мою любимую картину!
Железо подал руку:
— Я был неправ. Ты не «замораживаешь овощи». Ты — хранитель.
Признание
Утром зал очистили ото льда и проветрили. Эксперты осмотрели экспонаты: ни одно полотно не пострадало, ни одна статуя не треснула. Холод оказался безопасен — в отличие от воды и пены.
На площади — журналисты со всего мира. Мэр Платина:
— Благодаря героизму Азота величайшие шедевры спасены. Его уникальная способность охлаждать до экстремальных температур позволила потушить пожар, не повредив экспонаты.
Директор Лувра, Золото, выступил вперёд:
— Это открытие! Азот — идеальная основа для музейного пожаротушения. Мы предложим Азоту работу хранителем Лувра и установим автоматическую азотную систему!
— Эрмитаж тоже! — воскликнул представитель Эрмитажа. — Ждём консультантом!
— И Прадо! —
— И Британский музей! —
— И Метрополитен! —
— И Ватиканские музеи! —
Все хотели внедрить азотные системы — и все хотели, чтобы Азот помог.
Он смотрел на Мону Лизу за стеклом, на Венеру, на «Звёздную ночь». Всё, о чём мечтал, — рядом. Но теперь он не гость: он защитник.
— Я согласен, — прошептал он. — Я буду хранителем. Я помогу защитить всю красоту мира.
Новая жизнь
Прошло несколько месяцев. Шедевры вернулись в свои музеи, а Азот путешествовал с инженерами по миру, помогая устанавливать азотные системы. Лувр, Эрмитаж, Прадо, Британский музей, Метрополитен, Ватикан — везде под потолками стояли баллоны, готовые при пожаре выпустить спасительный холод.
Азот обучал сотрудников, тестировал установки. Его имя знали во всех крупнейших музеях. «Метод Азота» стал стандартом.
Но больше всего он любил вечера в закрытых залах — один на один с шедеврами. В Лувре он стоял перед Моной Лизой; в Эрмитаже — перед Рембрандтом; в Прадо — у Веласкеса.
Экскурсоводы показывали детям на таблички у потолка:
— Смотрите, азотная система. Её придумал Азот — герой, который спас Мону Лизу.
Однажды вечером он остановился перед Моной Лизой. Живая картина, не фотография. Мазки, свет, улыбка.
— Я всю жизнь мечтал тебя увидеть, — прошептал он. — Боялся подойти. Думал, мой холод повредит. А оказалось — спас. Теперь я могу быть рядом каждый день.
Мона Лиза смотрела — и, казалось, улыбка стала чуть теплее.