Слышишь?.. Это не просто ветер. Это я. Я — белоголовый орёл. Я лечу над землёй, которая умеет быть льдом и пламенем, тишиной и музыкой сразу. Подо мной — Северная Америка, и я расскажу её голосом, пока мои крылья режут воздух, пахнущий солью, хвойной смолой и далью.
Сначала — север. Аляска лежит как холодная ладонь мира, на которой дрожит зелёное пламя полярного сияния. Лёд трещит с глубоким, металлическим смехом; море выдыхает пар — тёплые облачка, как дыхание спящего кита; снег пахнет чистым «ничем», от которого щекочет в носу. Я лечу низко, и слышу, как подо мной скрипит старый лёд — будто Земля перешёптывается с небом на языке трещин и кристаллов. Белые медведи идут по льду осторожно, как по нотной строке, и каждая лапа ставит мягкий бас в музыку холода.
Дальше — Канада. Леса тянутся до горизонта, как зелёное море, где каждая ель — волна, а каждый кедр — глубокий вдох. Воздух пахнет смолой, мхом и дождём, язык ощущает терпкую горчинку холодной реки. Великие озёра блестят внизу — Верхнее, Гурон, Мичиган, Эри, Онтарио — пять холодных зеркал, пять прозрачных сердец, соединённых тайными артериями. С высоты видно, как вода движется, позёвывая блеском солнца, и шепчет: «Я помню небо». И вот там, где два озёрных света встречаются, где земля сама делает шаг вниз, — гул, влажный, тёмно-серебряный, как барабан дождя: Ниагара. Я зависаю над водопадом и ощущаю его кожей крыльев — тяжесть падающей воды, сладкий вкус тумана на клюве, солоноватую пыль радуги. Здесь вода превращается в голос, громкий и добрый: она говорит всему континенту, что жизнь не боится падать, если знает, куда течь. 
Я беру курс на юго-запад, и земля раскрывается вширь. Великие равнины шумят травой — шуршание, похожее на мягкий шелест бумажных крыльев. Ветер пахнет пылью, дымом костра и степной мятой. Стаи бизонов двигаются, как тёмные волны по зелёному морю; их шаг — это сердцебиение земли: глухой, ровный, уверенный. Я падаю в поток воздуха и лечу вдоль прозрачной нити, которая собирает с севера и несёт к югу дожди, землю, истории — Миссисипи. Река пахнет влажной глиной и сладковатым илом; на её изгибах рождаются города, песни и лодки, а там, где она расплетается на сотню рукавов и вливается в море, воздух звучит музыкой — латунь труб смешивается с запахом жареной кукурузы и соли, и кажется, будто сама вода учится джазу.
Запад зовёт меня горами. Я поднимаюсь, и Скалистые горы встречают меня запахом камня и высоких ледяных облаков. В Йеллоустоуне земля кипит: гейзеры выбрасывают в небо кипяток — как будто планета дышит паром и огнём, и у каждого вздоха привкус серы, мокрого камня и электричества на языке. Дальше — гранитные соборы Йосемити, где водопады падают с криком радости, а воздух звенит тонко, как стеклянная нота. Я скольжу между стен, и мои перья чувствуют влажную прохладу, а глаза пьют серебро падающей воды. На западе, у океана, стоят секвойи — деревья-времена года, деревья-века. Их кора пахнет тёплым хлебом и старым апельсином, и если прижаться крылом, можно услышать, как сок идёт вверх, будто шёпот о том, что время умеет быть добрым.
Юг суше, горячее, тревожнее. Пустыни Невады и Аризоны дрожат в мареве, песок шепчет и скрипит — скрип этот похож на шаг невидимой ящерицы по стеклу. Красные стенки каньонов держат на себе солнечные тени, и когда я влетаю в Гранд-Каньон, мир становится винно-медным. Камень пахнет пылью и теплом, язык ощущает сухую сладость, как у инжира, лежавшего на солнце. Каждый слой скал — страница, в которой написаны моря, пустыни, дожди и молчание. Здесь время не идёт — тут его видно, как слоёный пирог света и камня.
Ветер становится пряным — перец, кукуруза, дым, лайм, и где-то вдалеке горит синий океан. Я пересекаю границу, которой нет для неба, и слышу, как камни солнца поют в Мексике. Пирамиды майя и ацтеков греются под ладонью дня; дети бегут по ступеням, и их смех поднимается так же легко, как базилик на жаре. Рынки пахнут манго, шоколадом и свежей тортильей; музыканты рвут струны, и звук этот стреляет в свет — яркий, как рубиновая мякоть гуавы. Я делаю круг над тёплыми бухтами, где вода солёная и ласковая, и возвращаюсь к северу, чтобы вдохнуть холод ещё раз и договорить начатую песню.
Но прежде — Тихий океан говорит своим гигантским шёпотом. Берег пахнет водорослями и йодом; пена оставляет на камнях кружево, и чайки режут воздух белыми запятыми. Я лечу над побережьем, где туман стелется по холмам, как старая шерстяная шаль, и где в ущельях спят ручьи со вкусом металла и дождя. Перелетаю гребни, возвращаюсь к равнинам — и вдруг, будто для равновесия, слышу другой шёпот: глухой, тёплый, зелёный — это Аппалачи, древние, как терпение. Их леса пахнут мокрыми листьями, грибами, дымом камина и яблочными корками. Здесь реки не кричат — они рассказывают.
Теперь — города. Я не отворачиваюсь: они тоже часть песни. Ночью Нью-Йорк светит, как рассыпанные на бархат стекляшки; дождь там пахнет озоном и раскалённым асфальтом, а ветер несёт вверх аромат кофе и поджаренного хлеба. Но даже там, между стеклом и сталью, я слышу ритм океана, чувствую соль на краю крыла. Природа не ушла — она просто надела другой голос, чуть тише, но упрямый, как сердце.
Я вновь поднимаюсь выше. Подо мной — целый материк, который сам себе дирижёр: льды Аляски, тёмно-зелёная ткань канадских лесов, зеркала Великих озёр и белый дым Ниагары, широкая ладонь равнин с их бизоновой поступью, горячее стекло пустынь, винный камень каньонов, кипящее сердце Йеллоустоуна, каменные органы Йосемити, секвойи, выросшие из времени, и тёплая, пряная музыка Мексики. Я слышу, как всё это складывается в один аккорд, и понимаю: это не просто земля — это дыхание.
Если ты стоишь где-нибудь внизу — у воды, у дерева, у камня — подними голову. Видишь точку в небе? Это я. Я лечу без спешки, потому что спешить здесь не к чему: всё важное уже дышит. Поймай ладонью каплю тумана у Ниагары — она будет пахнуть молнией и известняком. Опусти пальцы в Миссисипи — почувствуешь прохладную глину и даль, которая не кончается. Приложи ухо к сосне в Канаде — и услышишь, как идёт сок. Положи ладонь на тёплый камень в пустыне — и ощутишь, что тишина бывает сладкой. Каждый запах, каждый звук — это письмо, которое континент пишет детям, чтобы они не забыли читать мир кожей, языком, носом и сердцем.
Я расправляю крылья шире. Солнце ложится на мои перья, и воздух становится лёгким, как первый глоток утренней воды. Я выпускаю крик — высокий, чистый — и он рассыпается над озёрами, над водопадами, над полями и городами, над горами и морями. Пускай он будет той ниткой, по которой ты вспоминаешь: пока звенит вода у Ниагары, пока поёт трава на равнинах, пока гейзер выпускает в небо горячее сердце, пока орёл держится на ветру — Земля помнит, кто она есть.