В маленьком городке, где по утрам пахло свежим хлебом из пекарни, а вечером — влажной землёй после полива клумб, стоял дом с резными наличниками. В этом доме жил мальчик Тимофей — рыжеволосый, как осенний лист, и такой же беспокойный.
У Тимофея было странное правило: его дверь никогда не закрывалась.
— Зачем вообще нужна дверь? — говорил он соседскому коту Барсику, который частенько дремал на пороге. — Мир такой большой и интересный! Пусть все приходят, кто хочет. Я рад всем!
Кот щурился, будто знал что-то важное, но молчал — коты вообще редко дают советы вслух.
И правда, Тимофей был самым добрым мальчиком на улице. Он делился последней конфетой, всегда помогал донести сумки, никогда не жадничал. “Чем больше отдаёшь, тем больше получаешь радости”, — любил повторять он.
Первое время всё шло чудесно. Старушка Анфиса приносила варенье из крыжовника — такое прозрачное, что сквозь него видно было солнце. Почтальон Семён оставлял на столе свежие газеты и конфеты-леденцы. Девочка Варя с соседней улицы прибегала показать новую книжку с картинками.
Дом наполнялся голосами, смехом, топотом ног по деревянному полу — старые половицы пели свою скрипучую песню, и Тимофею казалось, что это песня счастья.
— Видишь, Барсик? — говорил он коту. — Когда дом открыт для всех, в нём живёт дружба!
Но однажды утром, когда туман ещё цеплялся за крыши мокрыми лапами, в дом вошли трое незнакомцев. Они не поздоровались — просто вошли, будто так и надо.
Первый — высокий и костлявый, как засохшее дерево — сразу поморщился:
— Фу, какие старые обои! И этот запах… пылью пахнет!
Второй — круглый, как колобок, с маленькими злыми глазками — пнул ногой коврик в прихожей:
— Тряпьё какое-то! У нас дома лучше было!
Третий — тощий и вёрткий, похожий на тень — плюхнулся в любимое кресло Тимофея:
— Скрипит всё! Развалюха, а не дом! 
Тимофей улыбнулся, хоть и смутился немного:
— Здравствуйте! Я Тимофей. Хотите чаю? У меня есть печенье…
— Чай? — фыркнул костлявый и принялся есть яблоко прямо над чистым полом, бросая огрызок под стол. — Лучше обед готовь! Мы голодные!
Круглый достал из кармана носовой платок и громко высморкался… прямо в кружевную занавеску.
— У нас так принято! — заявил он, видя недоумение в глазах Тимофея. — Удобно же!
— Но… это же занавеска… — растерянно пробормотал мальчик.
— И что? Твоя, что ли? — засмеялся тощий, закидывая грязные ботинки на подлокотник кресла.
— Ну… да, моя… Точнее, нашего дома…
— А-а-а, так ты жадина! — воскликнул костлявый. — Занавеска “моя”, кресло “моё”! А говорил — рад всем! Врун!
Тимофей совсем растерялся:
— Я не жадина… Я правда рад гостям… Просто…
— Просто ты притворялся добрым! — перебил круглый, отковыривая кусок обоев со стены. — А сам — собственник! Вон, уже недоволен, что мы по-своему живём!
— Слушай, малой, — тощий встал из кресла и подошёл вплотную к Тимофею. — Раз мы тут, значит будем жить по-нашему. Во-первых, эти дурацкие цветы на окнах — выбросить, от них насекомые. Во-вторых, книжки твои — на растопку пойдут, от них только пыль. В-третьих, будешь нам еду готовить три раза в день. Мы тут новые правила установили.
— Но это же мой дом! — воскликнул Тимофей, и в голосе его была не злость, а недоумение. — Как вы можете устанавливать правила в чужом доме?
— Чужом? — захихикал костлявый, вытирая липкие от яблока руки о скатерть. — Ты же сам всех приглашал! Дверь открыта — значит, дом общий!
— А если тебе не нравятся наши правила, — добавил круглый, — можешь уйти. Мы тебя не гоним, но жить будем как привыкли!
— Точно! — поддакнул тощий. — Не нравится — вали! А мы останемся. Дом-то всё равно открыт для всех, ты сам так хотел!
И тут Тимофей услышал, как старая дверь жалобно скрипнула на петлях — так скрипит старое дерево, когда ему больно. Будто она хотела сказать: “Я могла бы их не пустить, если бы ты позволил мне закрываться…”
День тянулся мучительно долго. Незваные гости вели себя всё хуже: костлявый разбил любимую чашку мамы (“Старьё!”), круглый порвал книгу со сказками (“Ерунда какая-то!”), тощий поцарапал ножом стол (“Мне скучно было!”).
К вечеру дом был неузнаваем: повсюду валялись огрызки, фантики, грязь с улицы натоптана по всему полу. А Тимофей сидел в углу на маленькой табуретке — в его собственном доме для него не осталось места.
— Эй, малой! — крикнул костлявый. — Чего сидишь? Убирай за нами! Или вали вон, раз не хочешь по-нашему жить! Ты же добрый — вот и будь добрым до конца!
И тут что-то внутри Тимофея словно выпрямилось, как сжатая пружина. Он понял: доброта — это не значит позволять себя использовать. Доброта — это не слабость.
Он встал — медленно, но решительно.
— Нет, — сказал он твёрдо. — Это вы уйдёте.
Трое расхохотались.
— Мы? Это ещё почему?
— Потому что доброта — это когда делишься с теми, кто уважает тебя и твой дом. А вы пришли и начали всё портить. Это не доброта с вашей стороны — это наглость. И моя доброта не означает, что я должен это терпеть!
Тимофей подошёл к двери и положил руку на её шершавую поверхность.
— Я был неправ. Дверь нужна не чтобы прятаться от мира. Она нужна, чтобы отличать друзей от тех, кто пользуется чужой добротой. Уходите!
— А если не уйдём? — прошипел тощий, но в голосе его уже не было прежней наглости.
— Тогда я позову всех, кто любит этот дом. Анфису, Семёна, Варю, всех соседей. Они придут, потому что они — настоящие друзья. А вы — просто те, кто путает доброту со слабостью.
И странное дело: чем твёрже стоял Тимофей, тем меньше и жальче становились непрошеные гости. Они заёрзали, забормотали что-то невнятное.
— Подумаешь, дом… развалюха всё равно… — пробурчал костлявый, но уже пятился к выходу.
— Еда невкусная была… — соврал круглый, вытирая крошки с губ.
— Кресло скрипучее… — буркнул тощий.
И они выскользнули наружу, как тени, когда включают свет.
Тимофей остался один в разорённом доме. Он погладил старую дверь.
— Прости меня, — прошептал он. — Я думал, что добрый человек должен быть открыт для всех без разбора. А оказалось, настоящая доброта — это ещё и мудрость. Умение понимать, кто пришёл с добром, а кто — использовать твою доброту.
Дверь скрипнула мягко, словно отвечая: “Теперь ты понимаешь”.
Тимофей взял тряпку и ведро. Работал до поздней ночи — мыл, чистил, чинил. И с каждым движением дом словно оживал, дышал глубже, светлел.
С того дня Тимофей не запирал дверь на замок, но начал её прикрывать. И случилось удивительное: настоящие друзья стали стучаться.
Тук-тук — это была Анфиса.
— Тимоша, можно войти? Вижу, прибрался ты… Молодец! Вот, пирожки принесла.
Тук-тук — почтальон Семён.
— Разрешите? О, как чисто! Вот что значит — хозяин в доме!
Тук-тук — Варя.
— Тим, ты дома? Можно? Ой, как уютно у тебя!
И каждый раз Тимофей открывал дверь сам, с улыбкой. И гости входили с уважением, вытирали ноги, спрашивали, куда можно сесть. И дом снова наполнился теплом — но теперь это было настоящее тепло, от настоящих друзей.
Тимофей понял важную вещь: он остался таким же добрым, как и раньше. Но теперь его доброта была мудрой — он дарил её тем, кто ценил, а не тем, кто использовал.
А старая дверь? Она больше не скрипела жалобно. Она тихо поскрипывала от удовольствия, как мурлычет довольный кот. Ведь теперь она делала то, для чего создана: помогала доброму мальчику оставаться добрым, но не наивным.
Вопросы после сказки
Для ребёнка:
Почему Тимофей сначала думал, что дверь вообще не нужна? Что он понял потом?
Как незваные гости использовали доброту Тимофея против него самого? Какими словами они это делали?
Почему плохо, когда кто-то путает твою доброту со слабостью?
Остался ли Тимофей добрым после этой истории или стал злым? В чём разница между его добротой в начале и в конце?
Почему важно, что друзья стали стучать в дверь, а не просто входить?
Для родителя:
Обсудите разницу между добротой и наивностью. Помогите ребёнку понять, что быть добрым не означает позволять другим плохо с собой обращаться. Приведите примеры из жизни ребёнка.
Поговорите о манипуляции “ты же добрый, поэтому должен всё терпеть”. Научите ребёнка распознавать, когда его доброту пытаются использовать, и объясните, что защищать свои границы — это тоже проявление доброты к себе.